Михаил Пришвин

Михаил Пришвин

Годы жизни:1873 - 1954.

Первая публикация в «Мурзилке» – 1926 г.

М. М. Пришвин

4 февраля 1948 года исполнилось 75 лет отроду и 50 лет литературной деятельности одного из старейших и известнейших наших писателей – Михаила Михайловича Пришвина.

Все вы, ребята, годитесь ему во внуки, но он и вправду считает своими внуками всех, кто со вниманием и любовью читает его рассказы, Михаил Михайлович не только детский писатель, – книги свои он пишет для всех, но их с одинаковым интересом читают и дети. Пишет он не только о людях, но о всей природе: и о зверях, и о птицах, о цветах и букашках, реках и лесах, но не так, чтобы сидя в комнате, выдумывать про них, а только то, что он сам видел и сам перечувствовал в природе.

Так, например, чтобы описать, как переживает всё живое весенний разлив рек, Михаил Михайлович строит себе из обыкновенного грузовика фанерный домик на колёсах, берёт с собой резиновую складную лодочку, ружьё и всё, что нужно для одинокой жизни в лесу, и отправляется на места разлива самой большой реки нашей – Волги, и там на берегу живёт и встречает весну, и наблюдает, как спасаются от заливающей сушу воды самые крупные звери  лоси  и самые маленькие  водяные крысы и землеройки. Так проходят дни: за костром, охотой, с удочкой, фотоаппаратом. Весна движется, земля начинает обсыхать, показывается трава, деревья зеленеют, а Михаил Михайлович всё записывает и, так потрудившись, иногда помучавшись в разных путевых приключениях, наконец возвращается к нам с новыми рассказами.

Писателем Пришвин сделался так. В молодые годы он обошёл пешком весь Север с охотничьим ружьём за плечами и написал об этом своём путешествии книжку. Был тогда наш Север диким, людей было там мало, птицы и звери жили не пуганные человеком. Так и назвал он свою первую книжку «В краю непуганых птиц». На северных озёрах тогда плавали на полной свободе стаи диких лебедей. А когда, много лет спустя, Пришвин снова приехал на Север, знакомые берега были соединены Беломорским каналом, и по ним уже не лебеди плавали, а наши советские пароходы; много за долгую жизнь видел Пришвин на родине своей перемен.

Помните. Как начинается старинная русская сказка: «Бабушка взяла крылышко, по коробу поскребла, по сусеку помела, набрала муки пигоршни две и сделала весёлый колобок. Он полежал-полежал, да вдруг и покатился – с окна на лавку, с лавки на пол, по полу да к дверям, перепрыгнул через порог в сени, из сеней на крыльцо, с крыльца во двор, да за ворота – дальше, дальше…»

Михаил Михайлович к этой сказке приделал свой рассказ так, будто за этим колобком сам он, Пришвин, пошёл по белу свету куда-то на Север, и так он описал весь Северный край, будто он всюду там по лесным тропам и берегам рек, и моря, и океана всё шёл и шёл за колобком. Так и новую книжку он назвал – «Колобок». Впоследствии тот же волшебный колобок привёл писателя на юг, и в азиатские степи, и на Дальний Восток. Из края в край обежал он всю нашу богатую родину и, когда всё осмотрел, стал кружиться возле Москвы, по берегам маленьких речек – тут была и какая-то речка Вертушинка, и Невестинка, и Сестра, и какие-то безымянные озерки, названные Пришвиным «глазами земли». Тут-то, в этих близких всем местах, колобок открыл своему другу, пожалуй, ещё больше чудес, чем в тех заморских краях, где он бывал в ранней юности.

Все мы знаем и любим и деревья в наших лесах, и цветы на лугах, и птиц, и зверушек разных. Но Пришвин поглядел на всё это своим каким-то особым зорким глазом и увидал многое такое, что нам и невдомёк. «Оттого лес называется тёмным, – пишет Пришвин, – что солнце смотрит в него, как сквозь узкое оконце, и не всё видит, что совершается в лесу». Даже солнце не всё замечает, а пытливый человек – художник – узнаёт тайны природы и радуется, их открывая. Вот он встречает в глубокой лесной тени старый пень, окружённый молодой порослью, и узнаёт в нём старого дедушку, которого внуки окружают покоем. Вот он нашёл в лесу удивительную берестяную трубочку, в которой оказалась кладовая какого-то трудолюбивого зверька или птички. Вот он побывал на именинах осинки, – и мы подслушали вместе с ним радостью весеннего рассвета. Вот он подслушал шелест осенних листиков – и мы узнали, что они шепчутся вовсе не о своей скорой гибели, а о том, что придёт непременно новая весна. Вот он подслушал песенку совсем незаметной маленькой птички на самом верхнем пальчике ёлки, – теперь он знает, о чём они все свистят, шепчутся, шелестят и поют!

Так катится и катится колобок по родной земле, сказочник идёт за своим колобком, и мы идём вместе с ним и узнаём бесчисленных маленьких родственников в нашем общем большом Доме природы, научаемся любить свою родную землю и понимать её красоту.

Пожелаем ему счастливого пути!

«Мурзилка», 1948 год

Гаечки

В лесу мне попала соринка в глаз. Стал вынимать её, гляжу, – ветер несёт на меня какие-то опилки, и они тут же ложатся дорожкой в направлении ветра

Несомненно, в той стороне, откуда был ветер, кто-то работал над сухим деревом.

Я пошёл на ветер по белой дорожке из опилок и скоро увидел, что это работали две маленьких синицы, сизые по белому и с чёрными полосками на белых пухленьких щёчках. Этих синиц у нас зовут гайками.

Работали гаечки осами по сухому дереву: вероятно, добывали себе пищу в гнилой древесине.

Я терпеливо смотрел на них в бинокль, пока, наконец, они не продолбили себе в мягкой древесине такие норки, что от одной гаечки виднелся лишь хвостик.

Я тихонечко зашёл с другой стороны дерева, осторожно подкрался, наметил место, где торчит хвостик и прикрыл ладонью.

Птичка в дупле не сделала ни одного движения, словно умерла.

Я отвёл ладонь, потрогал пальцем хвостик, – лежит, не шевельнётся; погладил пальцем вдоль спинки, – лежит, как убитая.

А другая гаечка сидит на ветке в двух-трёх шагах и что-то попискивает. Можно было догадаться, что она убеждала подругу лежать как можно смирнее, словно говорила ей:

– Лежи, молчи, а я буду около него пищать; он погонится за мной, я улечу, и тогда ты улетишь.

Я не стал мучить птичку, отошёл в сторону понаблюдать, что будет дальше. Пришлось ждать довольно долго, потому, что свободная гайка видела меня и предупреждала другую писком:

– «Лучше полежи ещё, а то он тут недалеко».

– Слишком ты хитра, –сказал я. – Ты думаешь, она меня перележит? Нет, у меня больше терпения, я её перестою.

И вот уж стоял я, стоя, ждал я, ждал, – а дождался своего.

Каким-то совсем уже другим голоском свободная гайка пискнула пленной что-то. Я понял так:

– «Делать нечего, – он ещё стоит. Вылезай».

Хвост исчез. Показалась головка с чёрной полоской на щёчке, пискнула, точно спросила:

– «Где же он?»

А другая пискнула по-своему:

– «Вон – видишь?..»

Пленница выпорхнула из дупла.

Они отлетели всего несколько шагов и наверно успели шепнуть друг другу:

– «Давай посмотрим, может быть, и ушёл».

Сели на верхнюю ветку, всмотрелись.

– «Стоит!» – пискнула одна.

– «Стоит!» – пискнула другая. И улетели.

«Мурзилка», 1926 год

Журка

Раз было у нас — поймали мы молодого журавля и дали ему лягушку. Он её проглотил. Дали другую — проглотил; третью, четвертую, пятую, а больше тогда лягушек у нас под рукой не было.

— Умница!,— сказала моя жена и спросила меня: — А сколько он может съесть их? Десяток может?

— Десять, — говорю, — может.

— А ежели двадцать?

— Двадцать, — говорю, — едва ли...

Подрезали мы этому журавлю крылья, и стал он за женой всюду ходить. Она корову доить — и Журка с ней; она в огород — и Журке там надо, и тоже на полевые, колхозные работы ходит с ней и за водой. Привыкла к нему жена, как к своему собственному ребёнку, и без него ей уж скучно, без него никуда.

Но только ежели случится — нет его, крикнет только одно: «Фру-фру!» — и он к ней бежит. Такой умница!

Так живет у нас журавль, а подрезанные крылья его всё растут и растут.

Раз пошла жена за водой вниз, к болоту, и Журка за ней. Лягушонок небольшой сидел у колодца и прыг от Журки в болото. Журка за ним, а вода глубокая, и с берега до лягушонка не дотянешься. Мах-мах крыльями Журка и вдруг полетел. Жена ахнула — и за ним: мах-мах руками, а подняться не может – и в слёзы, и к нам: «А, ах, горе какое! Ах, ах!..» Мы все прибежали к колодцу. Видим — Журка далеко, на середине нашего болота сидит.

— Фру-фру! — кричу я.

И все ребята за мной тоже кричат: «Фру-фру!»

И такой умница! Как только услыхал он это наше «фру-фру», сейчас мах-мах крыльями и прилетел. Тут уж жена себя не помнит от радости, велит ребятам бежать скорее за лягушками. В этот год лягушек было множество, ребята скоро набрали два картуза. Принесли ребята лягушек, стали давать и считать. Дали пять — проглотил, дали десять — проглотил, двадцать и тридцать; да так вот и проглотил за один раз сорок три лягушки.

Пришвин Гаечки

Пришвин Гаечки

Пришвин Журка

Пришвин Журка

Сейчас на сайте 29 незарегистрированных гостей.

Сайт создан при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

наверх