Солнце в упряжке

Леонид ЯХНИН

 

Я летел на вертолёте над сверкающими просторами полуострова Таймыр. Далеко внизу кустились карликовые, северные берёзки, торчали крестики низких лиственниц. С высоты полёта они мерещились мне травой, сухой и обмороженной. Белыми слоновьими следами тянулись замерзшие озёра. Тянулись цепи круглоголовых холмов, и бледное тундровое солнце катилось по их снежным хребтам. Скоро, скоро мы снизимся и я, проваливаясь по колено, пройду по нетронутому снегу к стойбищу ненцев-оленеводов.

 

Однорогий

 

ОлениОлень невысокий – мне по пояс. Положишь ему на спину руку, зароешь пальцы в густой мех – и грей, как в рукавице. Отогрел я руки в шерсти однорогого оленя и решил рог потрогать. Рог поднимается над белым треугольником оленьего лба. Высокий. Чуть не в рост самого оленя. Ухватился я за шершавый рог рукой. Олень головой мотнул. Рог у меня в руке и остался! Тяжёлый, ветвистый, словно ветка дуба без листьев. А корень розовый, живой. Растерялся я. Гляжу на безрогого Однорогого. Какой уж он теперь Однорогий! На белом треугольнике лба – бугорки вместо рогов.

Что теперь делать? Не шутка – рог выломал. А белолобый спокойно копытом снег роет – копытит, прошлогодний мох-ягель ищет. И косит на меня добрым ореховым глазом. Или ему своего рога не жалко? Глупо так стоять с оленьим рогом в руке. Стыдно. Лучше бы сквозь снег провалиться!

– Совсем не надо пугаться, – успокоил меня молодой ненец Нойко. – Весна. Олень старые рога сбрасывает. Ты ему помог. Олень спасибо говорит.

 

Художник Нойко

 

Колоколом стоит на молодом Нойко его оленья куртка – сокуй. А сам он в расшитой бисером и цветными лоскутами одежде на сверкающем снегу похож на праздничную ёлку. Только на самой вершинке этой невысокой ёлки весело посверкивают из песцового капюшона-окошка узкие щёлки глаз. И чёрная чёлка над ними.

– Эх, нарисовать бы тебя, Нойко! Такой ты красивый! Только вот руки на морозе не слушаются.

Улыбнулся Нойко. Поднял длинную, гибкую палку – хорей, которым погоняют оленью упряжку. И стал водить тонким концом хорея по нехоженому снегу. Медленно. Старательно. И тут я увидел, как на снегу появляется линия за линией лёгкий голубоватый рисунок. Бегущий олень. Рядом другой. Длинные полозья низких санок. А вот и он сам, оленевод и художник, молодой ненец Нойко. Похож. И бисерный узор на оленьем подоле сокуя точно нарисован. И смеющиеся щёлочки глаз.

– Не совсем хорошо рисую, – скромничает Нойко, – учиться поеду. Совсем хорошо стану рисовать.

 

Весёлый огуречный запах

 

Сидели мы в балке и чай пили. Тепло в ненецком зимнем доме – в балке. Железная печка пышет раскалёнными боками. Круглое её огненное отверстие величиной с багровый круг тундровского солнца. Только солнце далёкое, холодное, а печка так и кипит огнём. Оленьи шкуры, набитые на стены изнутри и снаружи, греют не хуже печки. И хоть невелик балок – коробок на полозьях, а всем места хватает. Здесь и бабушка Ватане. И дедушка Илко. И старшая дочь Еване. И сыновья Сатако, Папако, Сэрако. И конечно же, малышка Венера. Сидит на меховых парках и сокуях, сложенных горкой в углу. Молчит. Серьёзный разговор идёт. Взрослый. Про Москву.

И вдруг дедушка Илко говорит:

– Что это мы гостей пустым чаем поим? Надо им хорошей еды дать.

Встал он, распахнул дверь балка и вышел. Только клуб голубого пара остался. Да и тот быстро растаял. Не было дедушки Илко долго. Но вот снова распахнулась дверь, и вместе с голубым клубом морозного пара появился он с обледенелым кожаным мешком. Дёрнул он за хрустящие, льдом схваченные тесёмки, раскрыл мешок, а оттуда потёк свежий огуречный запах. Что за чудеса? Свежие огурцы приносят с сорокаградусного мороза!

А дедушка Илко стал вытаскивать эти огурцы один за другим и на стол класть. Оказались они с хвостами да с плавниками. И вдобавок с рыбьими головами. Ну и огурцы!

– Корюшка это! Енисейская рыбка-корюшка. Она всегда свежими огурцами пахнет, – засмеялся дедушка Илко.

Вслед за ним и бабушка Ватане мелко захихикала. И братья Сатако, Папако, Сэрако загрохотали. И старшая дочь Еване застенчиво улыбнулась, округляя яблоки щёк. И даже малышка Венера залилась звонким безудержным смехом.

Весёлая рыба-корюшка. Всех насмешила. И хорошо, что пахнет огурцом. Лето напоминает. Приятно вспоминать о лете в тёплом ненецком доме – балке посреди заснеженной таймырской тундры.

 

Весенняя птица-кулик

 

Мужчины уехали к оленьему стаду, женщины дома остались. Здесь тоже много работы. Шьют оленьи чулки – бокари, оленьи шубы – парки – бисером украшают. Обед готовят из оленины. Чай кипятят.

Выбежала из балка старшая дочь Еване. В парке она похожа на лёгкую, но неуклюжую птицу, скользящую по насту. Машет растопыренными оленьими рукавами. Вот-вот взлетит. Но нет, всё же тяжела для воздушного полёта. А бабушка Ватане в своём белом капюшоне уж совсем напоминает полярную сову. Только глаза у неё не круглые ночные, а щёлочками – от яркого слепящего снега. Дневная добрая  сова.

Розовое солнце плавает в морозном тумане. Искрится плотный, уверенный в себе снег. Спокойно стоят олени у саней, крытых задубелыми оленьими шкурами. Над балком поднимается тонкий, словно палка-хорей, дымок. Безветренно, и дымок-хорей не гнётся, ровно стоит в воздухе. На такой дымок, кажется, и птица-кулик сядет – не упадёт. Только где она? Не скоро ещё прилетит. Когда снега сойдут, тундровые кочки зазеленеют… Но что это?

– Чу-кил-лик! Чу-кил-лик!

Огляделся я и вижу – бегает вокруг балка малышка Венера. Поёт куличью песню, подпрыгивает птичкой. Вот она-то лёгкая. Сейчас улетит. Взмахнёт, как крыльями, оленьими пушистыми варежками. И взовьётся над стойбищем. Совсем немалая птица получилась бы из малышки Венеры.

– Стой, малышка Венера! Не улети!

– Чу-ки-лик! Чу-кил-лик!

Малышка Венера уже большая – вторую весну встречает. Знает, как поёт остроносый кулик, весенняя тундровая птица:

– Чу-кил-лик!

Встречает весну, прощается с зимой.

 

Солнце в упряжке

 

Уезжая с Таймыра, купил я олений коврик. Сшит он, подобран из лоскуов меха. По тёмной оленьей реке плывёт белая лодка-каяк. Нос острый, корма загогулиной. Сидит в ней в белой малице гребец. Загребает длинным белым веслом. И поднимаются на том берегу сопки, холмы. Переливается мелким ворсом тундра. И небо подсвечено восходящим белым солнцем. Слепящий круг на низком в серых оленьих тучах небе. Будто бежит на меня белолобый олень. И лучи оленьими рогами стоят над белым полукружием солнца. Запрягли солнце в небесную упряжку, и послушно бежит оно по небу, делает неторопливо широкий дневной круг.

Замечательный коврик. Делал его художник. Уж не мой ли знакомый молодой ненец Нойко? Знает он тундру. Помнит её короткое лето. Сам, верно, не раз ходил на каяке за нельмой-рыбой по Енисею. А зимой в свободное время старательно подбирал, сшивал оленьи лоскуты.

Мне этот летний коврик почему-то напоминает заснеженное стойбище, бледное несмелое солнце, шелест полозьев по снегу – шшу-шшу, –  будто скользит по тяжёлой волне каяк-лодка.

Непременно поеду поглядеть летнюю тундру.

 

Рис. Е. ПОДКОЛЗИНА

Путешествие по Таймыру

Путешествие по Таймыру

Путешествие по Таймыру

Путешествие по Таймыру

Сейчас на сайте 47 незарегистрированных гостей.

Сайт создан при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

наверх