Приказ командира

Приказ командира. И. ВасиленкоКруглый стол без скатерти, случайно уцелевший от немецких загребастых рук. На столе блюдце с постным маслом и фитильком на краешке. Расправляя шершавой ладонью на столе листик бумаги в клетку, дядя Серёжа шепчет:

— Вот тут, в ложбинке, одних только шестиствольных — шесть штук, а пулемёты — и в избе Гаврюка, и на чердаке мельницы, и на силосной башне. Вот видишь? Где крестик — это пулемёты. А миномёты я кружочками обозначил. Картина ясная. Одно только: как эту картину переслать нашим?

— Да-а, задача!.. — шепчет в ответ тракторист Петерчук и вздыхает. От вздоха огонёк мечется по краю блюдца и коптит.

— Я пойду, — говорит Дарьюшка из угла, где она наощупь вяжет Гришутке варежки. — Мужчин немцы ни за что не пропустят, а бабу, может, и не тронут.Приказ командира. И. Василенко

— Всё едино, — тускло отвечает дядя Серёжа. — Они ни мужикам, ни бабам веры не дают. Придётся, Никита Петрович, нам самим пробиваться. Ты в один конец села, я — в другой. Может, хоть один прорвётся.

У Гришутки сердце стучит так, что в висках отдаёт. Он боится, что его и слушать не захотят. А это так просто.

— Дядя Серёжа, — задыхаясь, жарко шепчет он с кровати, — вы только послушайте... Я от Шилкиного двора пойду... Будто на салазках катаюсь. С горки вниз слечу — и по реке.

С кровати на дядю Серёжу смотрят большие, ставшие вдруг блестящими глаза.

— Убьют, — предостерегающе говорит дядя Серёжа.

— Не убьют, дядя Серёжа, не убьют: я маленький.

— Они и маленьких убивают.

Дядя задумывается, смотрит, сощурясь, на огонёк и медленно, как бы про себя, говорит:

— Это надо обмозговать.

— Ты что, очумел? — вдруг вскакивает Дарьюшка. — Отца повесили, мать замёрзла, так и дитя туда же?!.

— А ты не горячись, — спокойно отвечает дядя. — Я говорю, надо обмозговать, а не так просто.

 

***

Капитан Палиашвили отмечал на карте только что полученные донесения разведки,  когда в избу вошёл дежурный.

— Мальчишка тут один до вас домогается. Требует к самому главному.

— А ну их!.. — отмахнулся капитан. — Отбоя нет от этих юных добровольцев.

— Оно так, — усмехнулся дежурный, — только этот с чем-то другим. Говорит, из Ивановки он.

— Из Ивановки? — насторожился капитан. — Давно?

— Ночью этой.

— О, тогда зови! Зови его сюда!

Но Гришутка уже входил сам. Не говоря ни слова, он сел посреди избы прямо на глиняный пол и принялся стаскивать с ноги валенок. Стащил валенок и, доставая листок в клетку, сказал:

— Дис... как её? Дис-ло-кация. Крестик — пулемёт, кружочек — миномёт, а квадратики — пушки.

— Кто тебе дал? — бросаясь к бумажке, крикнул капитан.

Гришутка вытер рукавом нос, вздохнул и печально ответил:

— Дядя Серёжа... Его немцы убили... а в  меня не попали...

 

***

Прошло три месяца. Отгремели орудия у села Ивановки. А Гришутка всё шёл и шёл на запад со своим батальоном. Не захотел оставаться он в родной Ивановке. Никого там больше не было из близких ему.

Сменив форму на свой старый костюм, Гришутка пробирался к немцам в тыл и ходил из деревни в деревню, будто в поисках своих родителей: ко всему прислушивался, ко всему присматривался и всё подсчитывал. А вернувшись, шёл прямо к командиру и, став навытяжку, говорил с суровой деловитостью:

— Приказание исполнил. Разрешите доложить.

Все любили Гришутку, но больше всех привязался к нему сам командир батальона, капитан Лео Палиашвили. Они спали в одной палатке и ели за одни столом. Нередко, слушая рассказ Гришутки о том, как он чуть-чуть не попался фрицам в лапы, капитан говорил:

— Конечно. Хватит. В ближайшем же городе отдам тебя в детский дом.

Гришутка упрямо качал головой и с презрением тянул:

— В детский до-ом!..

— Да ведь убьют тебя, чудак!

— Не убьют, — отвечал уверенно Гришутка теми же словами, что и дяде Серёже. — Не убьют: я маленький.

— И кроме того, тебе учиться надо. Ты вот даже как следует не знаешь таблицы умножения.

— Ну... — Затрудняясь, что ответить, Гришутка морщил лоб. Потом находился: — Про таблицу я у лейтенантов спрошу.

Жили они, как настоящие мужчины: не обнажая своей души. Но каждый знал о друг друге его тайну. Проснувшись ночью, Гришутка видел, что капитан сидит за столом и что-то пишет. А на столе, прислонённая к фляжке, стоит фотографическая карточка. Свет огарка тепло озаряет белое лицо женщины, тонкий нос с горбинкой и прямо в душу смотрящие глаза. Хорошие глаза. К утру карточка исчезала, и Гришутке казалось, что тёмноглазую женщину он видел только во сне.

Знал и капитан, к кому тянулась Гришуткина душа, когда сон приглушал в ней всё наносное и оживлял её детский мир. Не раз видел ночью капитан, как, разметавшись в свой постели, Гришутка открывал затуманенные сном глаза и невнятно звал: «Мама!..»

Однажды Гришутка вернулся с разведки бледный. На носу чётко выступили жёлтые веснушки. Рукав его левой руки был в засохшей рыжей крови.

— Ну что, не попадут?! — со злостью набросился на Гришутку капитан.

Он схватил притихшего мальчика на руки и сам отвёз его в госпиталь.

Через две недели мальчик опять был в своей части.

Капитан сказал:

— Завтра ты отправишься с важным поручением.

— Есть, — ответил Гришутка, вытягиваясь по-военному.

Ночью капитан что-то писал, а утром вручил Гришутке пакет.

— Вот. Спрячь это хорошенько. Сейчас тебя отвезут на станцию. Ты поедешь по железной дороге, разыщешь адресата и вручишь ему этот пакет.

— Есть, — повторил Гришутка.

— Там ты получишь новый приказ и выполнишь его с точностью.

— Есть, — опять сказал Гришутка.

Капитан прошёлся по комнате, потом резко повернулся на каблуках и раздельно, точно отдавая команду, прокричал:

— Командировка длительная. Встретимся не скоро. Но встретимся. И будем опять вместе.

— Есть, — последний раз сказал Гришутка, не смея поднять руку к лицу, по которому текли слёзы. В приказе командира он смутно чувствовал что-то такое, что навсегда разлучит его с батальоном, а может быть и с самим командиром.

Ехал Гришутка долго. Из окна вагона он видел и беспредельные степи, покрытые золотой пшеницой, и тёмные леса, и полноводные реки, и голубые просторы моря, и сверкающие снеговыми вершинами горы. А до того Гришутка и не знал, какая она большая и красивая — та самая родина, с именем которой бойцы бросались на железо и бетон немецких укреплений.

Только на тринадцатый день приехал Гришутка к городу, который значился в его командировочном листке. Вышел на площадь, осмотрелся. Бесшумно катятся большущие голубые автомобили, зачем-то привязанные вверху к проводам. На маленьком, как собака, ослике едет верхом взрослый человек и что-то неистово кричит.

Гришутка шёл по гладкой, сплошь асфальтированной улице; по одну сторону её тянулись великолепные дома, по другую висели серые дикие скалы.

Мальчик нашёл нужный дом и постучал в дверь.

— Кето Эули здесь живёт?

— Здесь, — ответила седая женщина, с недоумнием рассматривая маленького красноармейца со скаткой шинели через плечо.

— Пакет ему от капитана Палиашвили.

Женщина взмахнула руками, ахнула и, выхватив конверт, убежала.

Приказ командира. И. ВасиленкоГришутка стоял у раскрытой двери и с досадой думал: «Они все такие, женщины: не понимают дисциплины. Ведь ясно было сказано: пакет отдать самому Кето».

Он перешагнул порог и остановился на чистом блестящем паркете. В пыльных сапогах дальше идти было неловко. В соседней комнате кто-то вскрикнул. Потом опять стало тихо. Долго никого не было. Но вот распахнулась портьера, и показалась высокая стройная женщина.

— Гришутка! — вскрикнула она, как давно знакомому. — Так вот ты какой! О, мне Лео всегда писал о тебе!

— А где же Кето? — с тревогой за пакет спросил Гришутка.

— Кето? — И женщина засмеялась. — Я и есть Кето.

Гришутка думал, что Кето — мужчина, и с недоверием взглянул на хозяйку.

— Вот, — сказала она, подавая записку. — Это было в пакете. Для тебя.

«Приказ», догадался Гришутка. Он развернул записку и медленно прочёл:

«Гришутка, приказываю тебе оставаться в доме моей невесты Кето Эули, почитать её, как мать, и ждать моего возвращения. С осени ты определишься в школу и будешь учиться отлично, как подобает военному человеку. Когда война кончится и я вернусь, то лично проверю, как усвоил ты таблицу умножения и все другие науки.

Твой отец и командир Лео Палиашвили».

Гришутка вспомнил просторы исхоженных полей, дружную жизнь с красноармейцами, и ему показалось, что стены комнат сдвинулись и тесно обступили его со всех сторон.

Угадывая чувства мальчика, Кето заговорила:

— Ты не бойся. Мы будем ходить в горы, даже охотиться. Ведь ты останешься, правда?

И, видя растерянность на лице мальчика, добавила, как последний довод:

— К тому же приказ командира. А ты человек военный. Ну, раздевайся.

Гришутка поднял голову. С белого лица на него смотрели большие ласковые глаза. Хорошие глаза. И то, что он увидел в их глубине, со сладкой болью воскресило в нём самое лучшее, что знал он в жизни: ласку матери.

— Ведь ты не уйдёшь, нет? — настойчиво повторяла Кето.

— Нет, — тихо сказал Гришутка и, подавляя вздох, не спеша снял с плеч вещевой мешок.

Рис. Е. Афанасьевой

Приказ командира. И. Василенко

Приказ командира. И. Василенко

Приказ командира. И. Василенко

Приказ командира. И. Василенко

СПОФДО

Сейчас на сайте 32 незарегистрированных гостя.

Сайт создан при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

наверх