Приказ командира

Приказ командира. И. ВасиленкоКруглый стол без скатерти, случайно уцелевший от немецких загребастых рук. На столе блюдце с постным маслом и фитильком на краешке. Расправляя шершавой ладонью на столе листик бумаги в клетку, дядя Серёжа шепчет:

— Вот тут, в ложбинке, одних только шестиствольных — шесть штук, а пулемёты — и в избе Гаврюка, и на чердаке мельницы, и на силосной башне. Вот видишь? Где крестик — это пулемёты. А миномёты я кружочками обозначил. Картина ясная. Одно только: как эту картину переслать нашим?

— Да-а, задача!.. — шепчет в ответ тракторист Петерчук и вздыхает. От вздоха огонёк мечется по краю блюдца и коптит.

— Я пойду, — говорит Дарьюшка из угла, где она наощупь вяжет Гришутке варежки. — Мужчин немцы ни за что не пропустят, а бабу, может, и не тронут.Приказ командира. И. Василенко

— Всё едино, — тускло отвечает дядя Серёжа. — Они ни мужикам, ни бабам веры не дают. Придётся, Никита Петрович, нам самим пробиваться. Ты в один конец села, я — в другой. Может, хоть один прорвётся.

У Гришутки сердце стучит так, что в висках отдаёт. Он боится, что его и слушать не захотят. А это так просто.

— Дядя Серёжа, — задыхаясь, жарко шепчет он с кровати, — вы только послушайте... Я от Шилкиного двора пойду... Будто на салазках катаюсь. С горки вниз слечу — и по реке.

С кровати на дядю Серёжу смотрят большие, ставшие вдруг блестящими глаза.

— Убьют, — предостерегающе говорит дядя Серёжа.

— Не убьют, дядя Серёжа, не убьют: я маленький.

— Они и маленьких убивают.

Дядя задумывается, смотрит, сощурясь, на огонёк и медленно, как бы про себя, говорит:

— Это надо обмозговать.

— Ты что, очумел? — вдруг вскакивает Дарьюшка. — Отца повесили, мать замёрзла, так и дитя туда же?!.

— А ты не горячись, — спокойно отвечает дядя. — Я говорю, надо обмозговать, а не так просто.

 

***

Капитан Палиашвили отмечал на карте только что полученные донесения разведки,  когда в избу вошёл дежурный.

— Мальчишка тут один до вас домогается. Требует к самому главному.

— А ну их!.. — отмахнулся капитан. — Отбоя нет от этих юных добровольцев.

— Оно так, — усмехнулся дежурный, — только этот с чем-то другим. Говорит, из Ивановки он.

— Из Ивановки? — насторожился капитан. — Давно?

— Ночью этой.

— О, тогда зови! Зови его сюда!

Но Гришутка уже входил сам. Не говоря ни слова, он сел посреди избы прямо на глиняный пол и принялся стаскивать с ноги валенок. Стащил валенок и, доставая листок в клетку, сказал:

— Дис... как её? Дис-ло-кация. Крестик — пулемёт, кружочек — миномёт, а квадратики — пушки.

— Кто тебе дал? — бросаясь к бумажке, крикнул капитан.

Гришутка вытер рукавом нос, вздохнул и печально ответил:

— Дядя Серёжа... Его немцы убили... а в  меня не попали...

 

***

Прошло три месяца. Отгремели орудия у села Ивановки. А Гришутка всё шёл и шёл на запад со своим батальоном. Не захотел оставаться он в родной Ивановке. Никого там больше не было из близких ему.

Сменив форму на свой старый костюм, Гришутка пробирался к немцам в тыл и ходил из деревни в деревню, будто в поисках своих родителей: ко всему прислушивался, ко всему присматривался и всё подсчитывал. А вернувшись, шёл прямо к командиру и, став навытяжку, говорил с суровой деловитостью:

— Приказание исполнил. Разрешите доложить.

Все любили Гришутку, но больше всех привязался к нему сам командир батальона, капитан Лео Палиашвили. Они спали в одной палатке и ели за одни столом. Нередко, слушая рассказ Гришутки о том, как он чуть-чуть не попался фрицам в лапы, капитан говорил:

— Конечно. Хватит. В ближайшем же городе отдам тебя в детский дом.

Гришутка упрямо качал головой и с презрением тянул:

— В детский до-ом!..

— Да ведь убьют тебя, чудак!

— Не убьют, — отвечал уверенно Гришутка теми же словами, что и дяде Серёже. — Не убьют: я маленький.

— И кроме того, тебе учиться надо. Ты вот даже как следует не знаешь таблицы умножения.

— Ну... — Затрудняясь, что ответить, Гришутка морщил лоб. Потом находился: — Про таблицу я у лейтенантов спрошу.

Жили они, как настоящие мужчины: не обнажая своей души. Но каждый знал о друг друге его тайну. Проснувшись ночью, Гришутка видел, что капитан сидит за столом и что-то пишет. А на столе, прислонённая к фляжке, стоит фотографическая карточка. Свет огарка тепло озаряет белое лицо женщины, тонкий нос с горбинкой и прямо в душу смотрящие глаза. Хорошие глаза. К утру карточка исчезала, и Гришутке казалось, что тёмноглазую женщину он видел только во сне.

Знал и капитан, к кому тянулась Гришуткина душа, когда сон приглушал в ней всё наносное и оживлял её детский мир. Не раз видел ночью капитан, как, разметавшись в свой постели, Гришутка открывал затуманенные сном глаза и невнятно звал: «Мама!..»

Однажды Гришутка вернулся с разведки бледный. На носу чётко выступили жёлтые веснушки. Рукав его левой руки был в засохшей рыжей крови.

— Ну что, не попадут?! — со злостью набросился на Гришутку капитан.

Он схватил притихшего мальчика на руки и сам отвёз его в госпиталь.

Через две недели мальчик опять был в своей части.

Капитан сказал:

— Завтра ты отправишься с важным поручением.

— Есть, — ответил Гришутка, вытягиваясь по-военному.

Ночью капитан что-то писал, а утром вручил Гришутке пакет.

— Вот. Спрячь это хорошенько. Сейчас тебя отвезут на станцию. Ты поедешь по железной дороге, разыщешь адресата и вручишь ему этот пакет.

— Есть, — повторил Гришутка.

— Там ты получишь новый приказ и выполнишь его с точностью.

— Есть, — опять сказал Гришутка.

Капитан прошёлся по комнате, потом резко повернулся на каблуках и раздельно, точно отдавая команду, прокричал:

— Командировка длительная. Встретимся не скоро. Но встретимся. И будем опять вместе.

— Есть, — последний раз сказал Гришутка, не смея поднять руку к лицу, по которому текли слёзы. В приказе командира он смутно чувствовал что-то такое, что навсегда разлучит его с батальоном, а может быть и с самим командиром.

Ехал Гришутка долго. Из окна вагона он видел и беспредельные степи, покрытые золотой пшеницой, и тёмные леса, и полноводные реки, и голубые просторы моря, и сверкающие снеговыми вершинами горы. А до того Гришутка и не знал, какая она большая и красивая — та самая родина, с именем которой бойцы бросались на железо и бетон немецких укреплений.

Только на тринадцатый день приехал Гришутка к городу, который значился в его командировочном листке. Вышел на площадь, осмотрелся. Бесшумно катятся большущие голубые автомобили, зачем-то привязанные вверху к проводам. На маленьком, как собака, ослике едет верхом взрослый человек и что-то неистово кричит.

Гришутка шёл по гладкой, сплошь асфальтированной улице; по одну сторону её тянулись великолепные дома, по другую висели серые дикие скалы.

Мальчик нашёл нужный дом и постучал в дверь.

— Кето Эули здесь живёт?

— Здесь, — ответила седая женщина, с недоумнием рассматривая маленького красноармейца со скаткой шинели через плечо.

— Пакет ему от капитана Палиашвили.

Женщина взмахнула руками, ахнула и, выхватив конверт, убежала.

Приказ командира. И. ВасиленкоГришутка стоял у раскрытой двери и с досадой думал: «Они все такие, женщины: не понимают дисциплины. Ведь ясно было сказано: пакет отдать самому Кето».

Он перешагнул порог и остановился на чистом блестящем паркете. В пыльных сапогах дальше идти было неловко. В соседней комнате кто-то вскрикнул. Потом опять стало тихо. Долго никого не было. Но вот распахнулась портьера, и показалась высокая стройная женщина.

— Гришутка! — вскрикнула она, как давно знакомому. — Так вот ты какой! О, мне Лео всегда писал о тебе!

— А где же Кето? — с тревогой за пакет спросил Гришутка.

— Кето? — И женщина засмеялась. — Я и есть Кето.

Гришутка думал, что Кето — мужчина, и с недоверием взглянул на хозяйку.

— Вот, — сказала она, подавая записку. — Это было в пакете. Для тебя.

«Приказ», догадался Гришутка. Он развернул записку и медленно прочёл:

«Гришутка, приказываю тебе оставаться в доме моей невесты Кето Эули, почитать её, как мать, и ждать моего возвращения. С осени ты определишься в школу и будешь учиться отлично, как подобает военному человеку. Когда война кончится и я вернусь, то лично проверю, как усвоил ты таблицу умножения и все другие науки.

Твой отец и командир Лео Палиашвили».

Гришутка вспомнил просторы исхоженных полей, дружную жизнь с красноармейцами, и ему показалось, что стены комнат сдвинулись и тесно обступили его со всех сторон.

Угадывая чувства мальчика, Кето заговорила:

— Ты не бойся. Мы будем ходить в горы, даже охотиться. Ведь ты останешься, правда?

И, видя растерянность на лице мальчика, добавила, как последний довод:

— К тому же приказ командира. А ты человек военный. Ну, раздевайся.

Гришутка поднял голову. С белого лица на него смотрели большие ласковые глаза. Хорошие глаза. И то, что он увидел в их глубине, со сладкой болью воскресило в нём самое лучшее, что знал он в жизни: ласку матери.

— Ведь ты не уйдёшь, нет? — настойчиво повторяла Кето.

— Нет, — тихо сказал Гришутка и, подавляя вздох, не спеша снял с плеч вещевой мешок.

Рис. Е. Афанасьевой

Приказ командира. И. Василенко

Приказ командира. И. Василенко

Приказ командира. И. Василенко

Приказ командира. И. Василенко

Эту продукцию вы можете приобрести в редакции, магазинах страны и Интернет-магазине МАГАЗИН «АРХИВА МУРЗИЛКИ»:

Путешествия с Мурзилкой. Научно-фантастические сны

 Книга «Мурзилка и Баба-яга» Книга с рассказами из журнала «Мурзилка» Книга с рассказами из журнала «Мурзилка» Книга с рассказами из журнала «Мурзилка» Книга с историей журнала «Мурзилка»

Сейчас на сайте 48 незарегистрированных гостей.

Сайт создан при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

наверх