Рассказ о долге

Константин Федин

Каша

Нина была только на год старше брата Вити, но, как девочка, рядом с ним, казалось, переросла свои десять лет. Она помогала матери в хозяйстве, и когда взрослые заводили речь о пайках, о хлебных карточках, об очередях, она серьёзно вмешивалась в разговор.

— Ты, мама, не сравнивай с мирным временем, — говорила она и громко вздыхала, как женщина.

Витя думал больше о своих однолетках-товарищах, чем о сестре. В душе он считал, что ее жизнь заполнена суетой. А у него была собрана коллекция осколков от зенитных снарядов, был немецкий железный крест, подаренный красноармейцем; были и другие военные трофеи, например золочёный пакетик от германского бритвенного ножичка, попавшего в руки того же лихого красноармейца при разгроме одной вражеской позиции.

Сестра Нина делала, конечно, всё, на что была способна, но её занятия Витя называл «девчонскими», кроме, пожалуй, хождения за обедом, в столовую. Тут, однако, Нина не обходилась без Вити. Она брала его с собой, и одну кастрюльку нёс он, другую — она.

Раз в очень ветреный зимний день они возвращались из столовой домой. Выдано было всего одно блюдо, но зато хорошее.

— Смотри, — сказала Нина, поболтав ложкой ячневую кашу, — какая густая. Это лучше, чем суп, да потом второй суп под маркой каши. Правда?

— А что такое под маркой? — спросил Витя. — На каше марок не бывает. Это не письма.

— Ты всегда не понимаешь! — сказала Нина. — Это так говорится.

Закутанные, они шли, нагнувшись, против ветра, пряча маленькие личики в поднятые и обкрученные шарфами воротники. Нина несла кашу, Витя — пустую кастрюльку с ложкой.

Чуть-чуть начинало смеркаться, но они знали, что успеют до темноты прийти домой, и шли обычной дорогой: по Миллионной улице, потом наискосок по Марсову полю — узкой, кривой тропинкой, вытоптанной по неубранным сугробам снега, к Садовой. Когда они проходили мимо занесенного памятника жертвам Революции, на них вместе с позёмкой, точно из-под земли, налетело утробное завывание сирены.

— Вот тебе и воздушная тревога, — сказал Витя.

— Добежим! — ответила Нина и взяла брата за руку.

Они побежали, нагнувшись ещё больше, вобрав головы в воротники. Ложка в пустой кастрюле позвякивала весело и звонко, словно бубенец, и Витя подумал, что вот он мчится на лошади в снежный буран, быстро-быстро!

Вдруг они услышали гул самолёта и затем режущий свист снаряда, близившийся с неба, как будто прямо на них.

— Ложись! — крикнула Нина, сильно потянув Витю за руку.

Они упали ничком в снег и секунду лежали без движения. Гулкий вздох разрыва наплыл на них сверху, и они ещё немного полежали молча и не двигаясь. Приподняв голову, Нина сказала:

— Это у нас.

— Нет, — отозвался Витя, — дальше. Я уж знаю.

Они опять уткнулись в снег, потому что новый взрыв раскатился по пустынному полю, тяжело переваливаясь через них и со стоном уходя за Неву.

— Знаешь, — сказала Нина, — побежим к Лебяжьей канавке, там спрячемся под мостик.

Они перебежали через поле, скатились по откосу набережной и, увязая в снегу, забрались под мост. Там было темно, угрожающе свистел ветер, но они так глубоко спрятались в пролете, что позёмка не задевала их. Они прижались друг к другу и замерли.

Началась бомбёжка. Один за другим повалились на город бомбы. На розовых вспышках разрывов чернел грузный Инженерный замок, как будто припадая к мостику и потом отбегая от него, и деревья вокруг замка словно выпрыскивали из земли голыми чёрными вениками и опять прятались, как будто их кто-то вдёргивал назад, в землю.

— Это всё около нас, — совсем тихо сказала Нина. — Около нашего дома.

— Вот это — да, — ответил Витя.

— А что, если убьёт маму? — спросила Нина.

Витя ничего не сказал. Он поправил кастрюли, сначала пустую, с ложкой, затем — с кашей, вдавив их поглубже в снег. Вдруг раздался такой удар, что лязгнул и простонал мост, и Витя услышал, как ложка запрыгала на дне кастрюли, жалобно прозвеневшей, точно струна гитары.

— Тебе не страшно? — спросила Нина и повторила: — Вот если убьёт маму…

— Знаешь, Нина, — сказал вдруг басом Витя, — давай съедим кашу…

— А мама что? — спросила Нина.

— Всё равно, когда ты говоришь, если маму убьёт…

Они помолчали. Разрывы прекратились, ветер приостановился, и стало на минуту очень тихо.

— Ну, а если маму не убьёт, — сказала Нина, — а мы с тобой съедим кашу…

Витя не ответил. Снова взорвались бомбы, раз, другой, третий; чёрный замок подбежал к мостику и снова исчез…

— Ну, а если маму убьёт? — произнес ещё более грубым голосом Витя. — Каша совсем замёрзнет. На чём мы её будем отогревать? Только больше чурок изведешь. А сейчас она ещё мягкая… Съедим, Нина, а?

Нина подумала и сказала:

— Нет, Витя. Может, её всё-таки не убьёт…

Не заговаривая больше, они дождались конца бомбёжки, выползли на четвереньках из-под моста, окоченевшие, скорчившиеся, и пошли домой.

В воротах дома к ним кинулась мать и, обнимая их, забормотала какое-то неразборчивое слово, вроде «маленькие» или «миленькие», всё стараясь что-то проглотить и задыхаясь.

В комнате, разогрев кашу на железной печечке, она разделила её поровну между детьми.

— Мам, а ты? — спросила Нина. — Почему ты не положила себе?

— Я уже поела, детка, кушайте, кушайте, — сказала мать, отворачиваясь от стола и копошась около огня.
Она ещё ничего не ела в этот день.

Когда обед был кончен, Витя тихонько придвинулся к матери и поцеловал её.

— Спасибо, — сказал он своим обыкновенным Витиным голосом.

Потом ушёл в дальний, совсем тёмный угол комнаты и позвал оттуда:

— Нина, а Нин, поди сюда!

Сестра подошла к нему. Он обцепил рукой её шею и прошептал:

— Нагнись. Ну, нагнись, тебе говорят, я скажу на ушко… Ты знаешь… ты, это… не рассказывай маме про то, про что мы говорили под мостом…

— Про кашу? — тоже шёпотом спросила Нина. — Что я — разве дура? Конечно, ни за что не расскажу…

 

«Мурзилка» № 11 1942

Константин Федин. Рассказ о долге

Каша. Константин Федин

Каша. Константин Федин

Каша. Константин Федин

СПОФДО

Сейчас на сайте 58 незарегистрированных гостей.

Сайт создан при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

наверх