Юрий Коваль

Юрий Коваль

Годы жизни: 9 февраля 1938 — 2 августа 1995 г.

С конца 80-х годов Юрий Коваль вёл в редакции семинар для начинающих авторов. На видео отрывки семинара, состоявшегося 25 мая 1995 года. Запись предоставлена Алексеем Внуковым.

Читайте статью о вручении премии им. Ю. Коваля.

Презентация о творчестве писателя.

О, какой был незабываемый праздник, когда писатель Юрий Коваль получил международный диплом Ганса Христиана Андерсена. Ведь подобный приз вручают только самым лучшим детским писателям планеты.

А Юрий Коваль и есть – лучший.

Это было ясно как апельсин задолго до премии, а теперь, спустя годы, мы окончательно осознали – что рядом с нами жил Мастер, одаривший мир удивительными книгами.

Именно целый мир – поскольку его книги переведены на английский, немецкий, французский языки, даже на китайский и японский.

На празднике Юрий Коваль сидел во главе стола посреди огромной планеты, которую он так любил – со всеми её морями и землями, деревьями и травами, зверями и птицами, жуками и гусеницами – в пиджаке благородного мышиного цвета.

Говорят, что этот пиджак цвета всё-таки снеговой тучи Юрий Коваль заказал одному портному из Торжка специально по такому торжественному случаю.

– А сидел я, Марина, – исправил бы меня достойный Юрий Иосифович, – не просто «посреди планеты с её деревьями и травами, зверями и птицами». Сколько можно тебя учить? А посреди планеты с её грибами рыжиками, мать-мачехой, Иван-чаем, шиповником, медуницей, подснежниками, клевером и кашкой, жабником и ромашкой, черёмухой, вербой, рябиной и помидорами, тёмными глыбами лошадей, весенним небом, наполненным скворцами, грачами, жаворонками и пухом одуванчика, летящего над дорогой…

Однажды Юрий Коваль показал мне монокулярчик – ну, что-то вроде одноглазого бинокля. Ему его подарили на день рождения. Красненький такой, изогнутой формы, на кожаном ремешке. В одну сторону повернешь – всё вверх ногами. В другую – нормально. И в то же самое время – ненормально! Особый вид открывается, не совсем тот, что был перед глазами.

К примеру, вместо сидящего на табуретке писателя, я увидела густые леса любимой им Вологодской области, в чёрном небе горело созвездие Орион, а сам Юрий Коваль – пробирается нехожеными тропами, окружённый героями своих книг. Над ним летел клёст-сосновик, купленный Ковалём на Птичьем рынке за три рубля – с перьями кирпичного и клюквенного цвета, с клювом, скрещенным, как два костяных ножа, – певец Капитан Клюквин со своей собственной песней, которая рвалась у него из груди. Рядом бежала картофельная собака Тузик. ( «Дядь! – кричали издали ребятишки, когда я прогуливался с Тузиком. – А почему она картофельная?“ В ответ я доставал картофелину и кидал Тузику. Он ловко, как жонглёр, ловил её на лету и мигом разгрызал. Крахмальный сок струился по его кавалерийским усам»). Впереди мчался на Северный полюс, увлекая за собой всю компанию, сбежавший со зверофермы песец – герой повести Коваля «Недопёсок Наполеон Третий». И какие-то близкие хриплые голоса – абсолютно неизвестно чьи – звали и кричали издалека:

– Юра, Юра, про нас напиши!..

Мне хотелось тоже отправиться в путь с этой умопомрачительной компанией, вступить в мир, полный таинственности, поражающий своими названиями. И я поняла, как это сделать! Надо взять и прочитать книгу Юрия Коваля. Причём любую: «Чистый Дор», «Листобой», «Кепка с карасями», «Пять похищенных монахов», «Пограничный пёс Алый», повести про Васю Куролесова – гения милицейского сыска…

И тогда мир Коваля станет и вашим миром, а это – поверьте мне, настоящее приключение!

Марина МОСКВИНА, писатель

Рассказы Юрия Коваля из 5 выпуска журнала «Мурзилка» 1990 года — «Пантелеевы лепёшки» и «Висячий мостик».

Пантелеевы лепёшки

Прошлую ночь ночевали мы у деда Пантелея.

Давно, лет пятьдесят назад, срубил он в тайге дом и живет в нём один.

Добрались мы до Пантелея поздно ночью. Он обрадовался гостям, поста­вил самовар.

Долго мы сидели за столом, разго­варивали, пели песни. Пантелей больше молчал и всё вглядывался, какие они, городские-то люди. Чудными казались ему наши разговоры и песни, привезён­ные из города. Одна песня понравилась ему: «На улице дождь, дождь…»

Утром мы встали пораньше, затемно, а дед уже поднялся. Я заглянул к нему за перегородку. Там на столе горела свеча, и при свете её дедушка Пантелей месил тесто. Видно, собрался печь хлеб.

Взошло солнце. Мы стали собираться в дорогу и на прощанье решили сфотог­рафировать Пантелея.

— Вы, дедушка, снимите шапку — чего в шапке фотографироваться.

— Зачем её снимать? Она ведь голо­ву греет.

— Ну ладно, тогда возьмите в руки сеть, будто вы её чините.

Шапку Пантелей снимать не стал, а сеть взял в руки, покачивая головой и улыбаясь затеям городского человека.

Потом он сходил в дом и вынес что-то завёрнутое в тряпицу. Свёрток был го­рячий. Я развернул его и увидел тон­кие лепёшки из ржаной муки.

— Возьми,— сказал Пантелей.— На дорогу.

Когда мы перевалили гору Чувал и остановились передохнуть, я достал из мешка Пантелеевы лепёшки. Они вы­сохли и покрошились. Мы стали есть их, размачивая в ручье.

Ни соли, ни сладости не было в Панте­леевых лепёшках. Они были пресными как вода.

Я удивлялся: что за странные лепёш­ки, почему в них нет вкуса. Потом по­нял, что вкус есть, только уж очень про­стой. Такие лепёшки может, наверно, испечь только одинокий старик, живу­щий в тайге.

Коваль «Пантелеевы лепёшки»Коваль «Пантелеевы лепёшки»

Висячий мостик

Неподалёку от деревни Лужки есть висячий мостик.

Он висит над речкой Истрой, и, когда идёшь по нему, мостик качается, зами­рает сердце и думаешь — вот улетишь!

А Истра внизу беспокойно течёт и вроде подталкивает: хочешь лететь — лети! Сойдёшь потом на берег, и ноги, как каменные, неохотно идут, недо­вольны, что вместо полёта опять им в землю тыкаться.

Вот приехал я раз в деревню Лужки и сразу пошёл на мостик.

А тут ветер поднялся. Заскрипел ви­сячий мостик, закачался. Закружилась у меня голова, и захотелось подпрыгнуть, и я вдруг подпрыгнул и — показа­лось — взлетел.

Далёкие я увидел поля, великие ле­са за полянами, и речка Истра разрезала леса и поля излучинами — полуме­сяцами, чертила по земле быстрые узо­ры. Захотелось по узорам полететь к великим лесам, но тут послышалось: — Эй!

По мостику шёл какой-то старик с палкой в руке.

— Ты чего тут прыгаешь?

— Летаю.

— Тоже мне жаворонок! Толстоно­сый! Совсем наш мост расшатали, то­го гляди оборвётся. Иди, иди, на берегу прыгай!

И он погрозил папкой.

Сошёл я с мостика на берег.

«Ладно,— думаю,— не всё мне пры­гать да летать. Надо и приземляться иногда“.

В тот день я долго гулял по берегу Истры и вспоминал зачем-то своих дру­зей. Вспомнил и Лёву, и Наташу, вспомнил маму и брата Борю, а ещё вспом­нил Орехьевну.

Приехал домой, на столе — письмо. Орехьевна мне пишет: Я бы к тебе прилетела на крылышках. Да нет крыльев у меня».

Коваль «Висячий мостик»Коваль «Висячий мостик»

 

Рассказы из 2 выпуска журнала «Мурзилка» 2003 года — «Орехьевна», «Черноельник».

Орехьевна

Издали этот дом мне показался серебряным.

Подошёл поближе — и серебро стало старым-старым деревом. Солнце и ветер, снега и дожди посеребрили деревянные стены, крышу и забор.

За забором ходила среди кур старушка и покрикивала:

— Цыба-цыба-цыба… Тюка-тюка-тюка…

— Хорошо-то как у вас, — сказал я, остановившись у забора.

— Что тут хорошего, аньдел мой? — сразу отозвалась старушка. — Лес да комары.

— Дом красивый, серебряный.

— Это когда-то он был красивый, сто лет назад.

— Неужели сто? А вам тогда сколько же?

— И не знаю, аньдел мой, не считаю. Но ста-то, верно, нету. Да ты заходи, посиди на стульчике, отдохни.

Я вошёл в калитку. Мне понравилось, как старушка назвала меня — «аньдел мой».

Она тем временем вытащила на улицу и точно не стул, а стульчик, усадила меня, а сама не присела.

Она то спускалась в сад, к курам, то подходила к забору I и глядела вдаль, то возвращалась ко мне.

— Посиди, посиди… Цыба-цыба-цыба… Отдохни

на стульчике… Отец-то мой, батюшка Орехий Орехьевич, этот дом сто лет назад построил. Вот тогда был дом золотой, а уж сейчас — серебряный… А больше нету ничего… комары да болота.

— Как звали вашего батюшку? — переспросил я.

— Орехий, так и звали — Орехий Орехьевич.

— А как же вас звать?

— А меня — Орехьевна… Ты посиди, посиди на стульчике, не спеши… Цыба-цыба-цыба… Тюка-тюка-тюка… А ак ничего хорошего, аньдел мой, — лес да комары…

Черноельник

Скрытые от глаз, в глубине леса прячутся чёрные ёлки.

Если случайный человек забредёт в чёрноельник, он и не заметит, куда попал. Вроде бы все ёлки зелёные, а они-то — черны.

Точно так получается и с берёзами. Люди давно привыкли, что берёзы белы, и не замечают, что среди них много розовых.

Глубокой зимою, в оттепель, наткнулся я на чёрные ёлки. Ветки их были завалены снегом, и я не сразу понял, что они черны. И вдруг увидел, как зияет под снежными шапками странная чернота.

Стало как-то не по себе.

Я и раньше слыхал про чёрные ёлки, но думал, это так — болтовня.

Огляделся.

Чёрных ёлок было немного. Они стояли поодаль друг от друга и всё-таки окружали меня кольцом. Тут стало совсем неприятно, что ёлки кольцом, а я — в середине.

«Окружают, — подумал я. — Сейчас двинутся, и мне — конец».

Но ёлки не двигались. И ничто не двигалось, не шевелилось в глубоком зимнем лесу.

Тронул я чёрную ветку, и тут же обрушилась на меня с макушки снежная лавина, завалила снегом, снег набился за воротник.

— Ладно, ладно, — сказал я. — Не буду я вас трогать, не буду.

В руке у меня остались три еловых иголочки. Они были чёрные как уголь, а пахло от них обычной зелёной смолой. Я спрятал их в спичечный коробок.

Присел на пенёк, посидел, посмотрел.

Лес был завален снегом, но здесь, в черноельнике, было особенно глухо и темно. Совсем мало дневного света проникало в эту глухомань, а ёлки вбирали в себя свет, прятали под ветки, прижимали к стволам.

— Ну вот, — сказал я Орехьевне, вернувшись домой. — Видел чёрные ёлки. Три еловых иголочки принёс.

— А Дедку-то видел?

— Какого Дедку?

— Ну как же. Там, в глубине леса, стоят кольцом чёрные ёлки, а посредине Чёрный Дедко сидит. Там прячутся самые черные силы, таятся под ёлочками. Как же ты Дедку-то не видел?

— И не знаю как.

— Да ты вспомни. На пенёчке не Дедко ли сидел?

— На пенёчке я сам сидел.

— Ну-ну, — сказала Орехьевна и внимательно оглядела меня, — ты вроде пока не Дедко. Только глаз у тебя темноват. Смотри уж — не сглазь никого.

— Да что ты, что ты, — заволновался я. — Не буду.

— Тогда брось эти иголки в огонь. Я достал чёрные еловые иголочки и бросил их в печку. Они скрючились, вспыхнули и сгорели.

Коваль «Орехьевна»

Коваль «Черноельник»Коваль «Черноельник»

Сейчас на сайте 11 незарегистрированных гостей.

Сайт создан при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

наверх