Михаил Пришвин

Михаил Пришвин

Годы жизни:1873 - 1954.

Первая публикация в «Мурзилке» – 1926 г.

М. М. Пришвин

4 февраля 1948 года исполнилось 75 лет отроду и 50 лет литературной деятельности одного из старейших и известнейших наших писателей – Михаила Михайловича Пришвина.

Все вы, ребята, годитесь ему во внуки, но он и вправду считает своими внуками всех, кто со вниманием и любовью читает его рассказы, Михаил Михайлович не только детский писатель, – книги свои он пишет для всех, но их с одинаковым интересом читают и дети. Пишет он не только о людях, но о всей природе: и о зверях, и о птицах, о цветах и букашках, реках и лесах, но не так, чтобы сидя в комнате, выдумывать про них, а только то, что он сам видел и сам перечувствовал в природе.

Так, например, чтобы описать, как переживает всё живое весенний разлив рек, Михаил Михайлович строит себе из обыкновенного грузовика фанерный домик на колёсах, берёт с собой резиновую складную лодочку, ружьё и всё, что нужно для одинокой жизни в лесу, и отправляется на места разлива самой большой реки нашей – Волги, и там на берегу живёт и встречает весну, и наблюдает, как спасаются от заливающей сушу воды самые крупные звери  лоси  и самые маленькие  водяные крысы и землеройки. Так проходят дни: за костром, охотой, с удочкой, фотоаппаратом. Весна движется, земля начинает обсыхать, показывается трава, деревья зеленеют, а Михаил Михайлович всё записывает и, так потрудившись, иногда помучавшись в разных путевых приключениях, наконец возвращается к нам с новыми рассказами.

Писателем Пришвин сделался так. В молодые годы он обошёл пешком весь Север с охотничьим ружьём за плечами и написал об этом своём путешествии книжку. Был тогда наш Север диким, людей было там мало, птицы и звери жили не пуганные человеком. Так и назвал он свою первую книжку «В краю непуганых птиц». На северных озёрах тогда плавали на полной свободе стаи диких лебедей. А когда, много лет спустя, Пришвин снова приехал на Север, знакомые берега были соединены Беломорским каналом, и по ним уже не лебеди плавали, а наши советские пароходы; много за долгую жизнь видел Пришвин на родине своей перемен.

Помните. Как начинается старинная русская сказка: «Бабушка взяла крылышко, по коробу поскребла, по сусеку помела, набрала муки пигоршни две и сделала весёлый колобок. Он полежал-полежал, да вдруг и покатился – с окна на лавку, с лавки на пол, по полу да к дверям, перепрыгнул через порог в сени, из сеней на крыльцо, с крыльца во двор, да за ворота – дальше, дальше…»

Михаил Михайлович к этой сказке приделал свой рассказ так, будто за этим колобком сам он, Пришвин, пошёл по белу свету куда-то на Север, и так он описал весь Северный край, будто он всюду там по лесным тропам и берегам рек, и моря, и океана всё шёл и шёл за колобком. Так и новую книжку он назвал – «Колобок». Впоследствии тот же волшебный колобок привёл писателя на юг, и в азиатские степи, и на Дальний Восток. Из края в край обежал он всю нашу богатую родину и, когда всё осмотрел, стал кружиться возле Москвы, по берегам маленьких речек – тут была и какая-то речка Вертушинка, и Невестинка, и Сестра, и какие-то безымянные озерки, названные Пришвиным «глазами земли». Тут-то, в этих близких всем местах, колобок открыл своему другу, пожалуй, ещё больше чудес, чем в тех заморских краях, где он бывал в ранней юности.

Все мы знаем и любим и деревья в наших лесах, и цветы на лугах, и птиц, и зверушек разных. Но Пришвин поглядел на всё это своим каким-то особым зорким глазом и увидал многое такое, что нам и невдомёк. «Оттого лес называется тёмным, – пишет Пришвин, – что солнце смотрит в него, как сквозь узкое оконце, и не всё видит, что совершается в лесу». Даже солнце не всё замечает, а пытливый человек – художник – узнаёт тайны природы и радуется, их открывая. Вот он встречает в глубокой лесной тени старый пень, окружённый молодой порослью, и узнаёт в нём старого дедушку, которого внуки окружают покоем. Вот он нашёл в лесу удивительную берестяную трубочку, в которой оказалась кладовая какого-то трудолюбивого зверька или птички. Вот он побывал на именинах осинки, – и мы подслушали вместе с ним радостью весеннего рассвета. Вот он подслушал шелест осенних листиков – и мы узнали, что они шепчутся вовсе не о своей скорой гибели, а о том, что придёт непременно новая весна. Вот он подслушал песенку совсем незаметной маленькой птички на самом верхнем пальчике ёлки, – теперь он знает, о чём они все свистят, шепчутся, шелестят и поют!

Так катится и катится колобок по родной земле, сказочник идёт за своим колобком, и мы идём вместе с ним и узнаём бесчисленных маленьких родственников в нашем общем большом Доме природы, научаемся любить свою родную землю и понимать её красоту.

Пожелаем ему счастливого пути!

«Мурзилка», 1948 год

Гаечки

В лесу мне попала соринка в глаз. Стал вынимать её, гляжу, – ветер несёт на меня какие-то опилки, и они тут же ложатся дорожкой в направлении ветра

Несомненно, в той стороне, откуда был ветер, кто-то работал над сухим деревом.

Я пошёл на ветер по белой дорожке из опилок и скоро увидел, что это работали две маленьких синицы, сизые по белому и с чёрными полосками на белых пухленьких щёчках. Этих синиц у нас зовут гайками.

Работали гаечки осами по сухому дереву: вероятно, добывали себе пищу в гнилой древесине.

Я терпеливо смотрел на них в бинокль, пока, наконец, они не продолбили себе в мягкой древесине такие норки, что от одной гаечки виднелся лишь хвостик.

Я тихонечко зашёл с другой стороны дерева, осторожно подкрался, наметил место, где торчит хвостик и прикрыл ладонью.

Птичка в дупле не сделала ни одного движения, словно умерла.

Я отвёл ладонь, потрогал пальцем хвостик, – лежит, не шевельнётся; погладил пальцем вдоль спинки, – лежит, как убитая.

А другая гаечка сидит на ветке в двух-трёх шагах и что-то попискивает. Можно было догадаться, что она убеждала подругу лежать как можно смирнее, словно говорила ей:

– Лежи, молчи, а я буду около него пищать; он погонится за мной, я улечу, и тогда ты улетишь.

Я не стал мучить птичку, отошёл в сторону понаблюдать, что будет дальше. Пришлось ждать довольно долго, потому, что свободная гайка видела меня и предупреждала другую писком:

– «Лучше полежи ещё, а то он тут недалеко».

– Слишком ты хитра, –сказал я. – Ты думаешь, она меня перележит? Нет, у меня больше терпения, я её перестою.

И вот уж стоял я, стоя, ждал я, ждал, – а дождался своего.

Каким-то совсем уже другим голоском свободная гайка пискнула пленной что-то. Я понял так:

– «Делать нечего, – он ещё стоит. Вылезай».

Хвост исчез. Показалась головка с чёрной полоской на щёчке, пискнула, точно спросила:

– «Где же он?»

А другая пискнула по-своему:

– «Вон – видишь?..»

Пленница выпорхнула из дупла.

Они отлетели всего несколько шагов и наверно успели шепнуть друг другу:

– «Давай посмотрим, может быть, и ушёл».

Сели на верхнюю ветку, всмотрелись.

– «Стоит!» – пискнула одна.

– «Стоит!» – пискнула другая. И улетели.

«Мурзилка», 1926 год

Журка

Раз было у нас — поймали мы молодого журавля и дали ему лягушку. Он её проглотил. Дали другую — проглотил; третью, четвертую, пятую, а больше тогда лягушек у нас под рукой не было.

— Умница!,— сказала моя жена и спросила меня: — А сколько он может съесть их? Десяток может?

— Десять, — говорю, — может.

— А ежели двадцать?

— Двадцать, — говорю, — едва ли...

Подрезали мы этому журавлю крылья, и стал он за женой всюду ходить. Она корову доить — и Журка с ней; она в огород — и Журке там надо, и тоже на полевые, колхозные работы ходит с ней и за водой. Привыкла к нему жена, как к своему собственному ребёнку, и без него ей уж скучно, без него никуда.

Но только ежели случится — нет его, крикнет только одно: «Фру-фру!» — и он к ней бежит. Такой умница!

Так живет у нас журавль, а подрезанные крылья его всё растут и растут.

Раз пошла жена за водой вниз, к болоту, и Журка за ней. Лягушонок небольшой сидел у колодца и прыг от Журки в болото. Журка за ним, а вода глубокая, и с берега до лягушонка не дотянешься. Мах-мах крыльями Журка и вдруг полетел. Жена ахнула — и за ним: мах-мах руками, а подняться не может – и в слёзы, и к нам: «А, ах, горе какое! Ах, ах!..» Мы все прибежали к колодцу. Видим — Журка далеко, на середине нашего болота сидит.

— Фру-фру! — кричу я.

И все ребята за мной тоже кричат: «Фру-фру!»

И такой умница! Как только услыхал он это наше «фру-фру», сейчас мах-мах крыльями и прилетел. Тут уж жена себя не помнит от радости, велит ребятам бежать скорее за лягушками. В этот год лягушек было множество, ребята скоро набрали два картуза. Принесли ребята лягушек, стали давать и считать. Дали пять — проглотил, дали десять — проглотил, двадцать и тридцать; да так вот и проглотил за один раз сорок три лягушки.

Пришвин Гаечки

Пришвин Гаечки

Пришвин Журка

Пришвин Журка

СПОФДО

Сейчас на сайте 50 незарегистрированных гостей.

Сайт создан при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

наверх